Неточные совпадения
— Ну, что уж… Вот, Варюша-то… Я ее как
дочь люблю, монахини на бога не работают, как я на нее, а она меня за худые простыни воровкой
сочла. Кричит, ногами топала, там — у черной сотни, у быка этого. Каково мне? Простыни-то для раненых. Прислуга бастовала, а я — работала, милый! Думаешь — не стыдно было мне? Опять же и ты, — ты вот здесь, тут — смерти ходят, а она ушла, да-а!
— Ах, милый, милый Алексей Федорович, тут-то, может быть, самое главное, — вскрикнула госпожа Хохлакова, вдруг заплакав. — Бог видит, что я вам искренно доверяю Lise, и это ничего, что она вас тайком от матери позвала. Но Ивану Федоровичу, вашему брату, простите меня, я не могу доверить
дочь мою с такою легкостью, хотя и продолжаю
считать его за самого рыцарского молодого человека. А представьте, он вдруг и был у Lise, а я этого ничего и не знала.
Вы
считаете это недозволительным, ваша
дочь воспитана в таких же понятиях, для вас и для нее это, действительно, безвозвратная потеря, и прежде, чем она перевоспитается, она с таким человеком измучится до смерти, которая хуже, чем от чахотки.
Словом, Сторешников с каждым днем все тверже думал жениться, и через неделю, когда Марья Алексевна, в воскресенье, вернувшись от поздней обедни, сидела и обдумывала, как ловить его, он сам явился с предложением. Верочка не выходила из своей комнаты, он мог говорить только с Марьею Алексевною. Марья Алексевна, конечно, сказала, что она с своей стороны
считает себе за большую честь, но, как любящая мать, должна узнать мнение
дочери и просит пожаловать за ответом завтра поутру.
И он бежит с трупом — только не
дочери, а матери, которую
считает живой!
Шестилетний мальчик не понимал, конечно, значения этих странных слов и смотрел на деда с широко раскрытым ртом. Дело в том, что, несмотря на свои миллионы, Гуляев
считал себя глубоко несчастным человеком: у него не было сыновей, была только одна
дочь Варвара, выданная за Привалова.
— Наградил господь… Ох, наградил! — как-то застонал Харитон Артемьич, запахивая халат. — Как их ни
считай, все три девки выходят… Давай поменяемся: у тебя три сына, а у меня три
дочери, — ухо на ухо сменяем, да Лиодорку прикину впридачу.
Она решается не видеть и удаляется в гостиную. Из залы доносятся звуки кадрили на мотив «Шли наши ребята»; около матушки сменяются дамы одна за другой и поздравляют ее с успехами
дочери. Попадаются и совсем незнакомые, которые тоже говорят о сестрице. Чтоб не слышать пересудов и не сделать какой-нибудь истории, матушка вынуждена беспрерывно переходить с места на место. Хозяйка дома даже
сочла нужным извиниться перед нею.
Двумя-тремя годами Груня была постарше
дочерей Патапа Максимыча, как раз в подружки им сгодилась. Вырастая вместе с Настей и Парашей, она сдружилась с ними. Добрым, кротким нравом, любовью к подругам и привязанностью к богоданным родителям так полюбилась она Патапу Максимычу и Аксинье Захаровне, что те
считали ее третьей своей
дочерью.
Злой холоп!
Окончишь ли допрос нелепый?
Повремени: дай лечь мне в гроб,
Тогда ступай себе с Мазепой
Мое наследие
считатьОкровавленными перстами,
Мои подвалы разрывать,
Рубить и жечь сады с домами.
С собой возьмите
дочь мою;
Она сама вам всё расскажет,
Сама все клады вам укажет;
Но ради господа молю,
Теперь оставь меня в покое.
Иохим полюбил эту девушку, и она полюбила его, но когда моя мать по просьбе Иохима пошла к Коляновской просить отдать ему Марью, то властная барыня очень рассердилась, чуть ли не заплакала сама, так как и она и ее две
дочери «очень любили Марью», взяли ее из деревни, осыпали всякими благодеяниями и теперь
считали, что она неблагодарная…
— Да ведь несчастному князю Николаю Ивановичу почти и некуда спастись теперь от всей этой интриги или, лучше сказать, от родной своей
дочери, кроме как на вашу квартиру, то есть на квартиру друга; ведь вправе же он
считать вас по крайней мере хоть другом!..
Визит этот был сделан в тех соображениях, что нехорошо быть знакомой с
дочерью и не знать семейства. За окончанием всего этого маркиза снова делалась дамой, чтущей законы света, и спешила обставить свои зады сообразно всем требованиям этих законов. Первого же шага она не боялась, во-первых, по своей доброте и взбалмошности, а во-вторых, и потому, что
считала себя достаточно высоко поставленною для того, чтобы не подвергнуться обвинениям в искательстве.
В смерти
дочери он, конечно, нисколько не будет себя
считать виновным, а между тем сам лично избавится от множества огорчений, которые Катрин, особенно последнее время, делала ему каждоминутно и — что обиднее всего — нарочно и с умыслом.
— Danke Dir, mein Gott, dafur! [Мой бог, спасибо тебе за это! (нем.).] — произнесла она и затем продолжала окончательно растроганным голосом: — У меня одна к вам, добрейшая Муза Николаевна, просьба: уведомляйте меня хоть коротенько обо всем, что произойдет с Сусанной Николаевной! Я
считаю ее моей
дочерью духовной. Когда она была замужем за Егором Егорычем, я знала, что она хоть не вполне, но была счастлива; теперь же, как я ни успокоена вашими словами…
Но последнее время записка эта исчезла по той причине, что вышесказанные три комнаты наняла приехавшая в Москву с
дочерью адмиральша, видимо, выбиравшая уединенный переулок для своего местопребывания и желавшая непременно нанять квартиру у одинокой женщины и пожилой, за каковую она и приняла владетельницу дома; но Миропа Дмитриевна Зудченко вовсе не
считала себя пожилою дамою и всем своим знакомым доказывала, что у женщины никогда не надобно спрашивать, сколько ей лет, а должно смотреть, какою она кажется на вид; на вид же Миропа Дмитриевна, по ее мнению, казалась никак не старее тридцати пяти лет, потому что если у нее и появлялись седые волосы, то она немедля их выщипывала; три — четыре выпавшие зуба были заменены вставленными; цвет ее лица постоянно освежался разными притираньями; при этом Миропа Дмитриевна была стройна; глаза имела хоть и небольшие, но черненькие и светящиеся, нос тонкий; рот, правда, довольно широкий, провалистый, но не без приятности; словом, всей своей физиономией она напоминала несколько мышь, способную всюду пробежать и все вынюхать, что подтверждалось даже прозвищем, которым называли Миропу Дмитриевну соседние лавочники: дама обделистая.
Уничтожив таким образом возможность противиться его планам со стороны
дочери, он принялся за мать, которая, как он знал, имела обыкновение советоваться во всех делах со своей „Катиш“, которую она
считала чрезвычайно умной и рассудительной.
Мавра Сергеевна хлопотала по хозяйству и не заходила к
дочери, надеясь, что ее благоразумная подруга, какой она
считала Хомутову, разговорит ее заблажившую
дочь.
Прямой и откровенный старик
счел своим долгом рассказать будущему зятю о сватовстве Зарудина и о разрыве с ним, не скрыв даже подробности более полугода тому назад происшедшего домашнего романа, окончившегося болезнью его
дочери.
— Что мне Аракчеев, ведь не жениться он собирается на девочке, которая ему в
дочери годится, а если он знаком с их семейством, то в этом я беды не вижу, я его
считаю далеко не дурным человеком и полезным государственным деятелем, чтобы о нем там ни говорили…
— А вот по этому самому… Мы люди простые и живем попросту. Нюрочку я
считаю вроде как за родную
дочь, и жить она у нас же останется, потому что и деться-то ей некуда. Ученая она, а тоже простая… Девушка уж на возрасте, и пора ей свою судьбу устроить. Ведь правильно я говорю? Есть у нас на примете для нее и подходящий человек… Простой он, невелико за ним ученье-то, а только, главное, душа в ём добрая и хороших родителей притом.
Один ничтожнейший секретарь привез всех своих семерых
дочерей, не
считая, разумеется, супруги, и еще племянницу, и каждая из этих особ держала в руке входной трехрублевый билет.
Граф Вельский состоял уже объявленным женихом Надежды Корнильевны, у которой был миллион чистыми деньгами, оставленный ей ее матерью, не
считая состояния отца, который, конечно, не забудет свою
дочь в завещании.
Таковой «блажью»
считал он и чувство его
дочери к «докторишке», как называл он Неволина.
— Девушка бесподобная — про это что говорить! Но во всяком случае, как женщина умная, самолюбивая и, может быть, даже несколько по характеру ревнивая, она, конечно, потребует полного отречения от старой привязанности. Я
считаю себя обязанным поставить вам это первым условием: счастие Полины так же для меня близко и дорого, как бы счастие моей собственной
дочери.
Сначала она даже и при мне не решалась выражать желание увидеться с
дочерью и почти всегда после наших разговоров, когда, бывало, уже все у меня выспросит,
считала необходимостью как-то сжаться передо мною и непременно подтвердить, что хоть она и интересуется судьбою
дочери, но все-таки Наташа такая преступница, которую и простить нельзя.
Ты можешь сказать мне: если так, если вы равнодушны к судьбе той, которую уже не
считаете вашей
дочерью, то для чего же вы вмешиваетесь в то, что там теперь затевается?
Но все-таки он не мог преодолеть себя,
считая себя оскорбленным и униженным
дочерью.
Он знал, что барин ведет с Алфимовым большие дела, знал не только как приближенное к Колесину лицо, но принимал, хотя и очень незначительное, участие в прибылях ростовщика, который
считал необходимым задабривать камердинера выгодного клиента, «почтенного и благородного человека», маленькими денежными подарками. Корнилий Потапович даже не ограничился этим, а покумился с Евграфом Евграфовичем, окрестив его последнюю
дочь. Куме и крестнице он тоже нашивал дешевенькие подарки.
— Я
счел себя, однако, обязанным высказаться вашей
дочери, так как привык всегда и во всем идти прямою дорогой. Увлечь молодую девушку нетрудно, но это против моих принципов, я никогда не решусь обмануть женщину…
Старик даже подскочил на месте: он
считал свою
дочь очень доброю, благоразумною, но такого покорного ответа, такого спокойного согласия не ожидал от нее.
Санина точно что в бок кольнуло. Он вспомнил, что, разговаривая с г-жой Розелли и ее
дочерью о крепостном праве, которое, по его словам, возбуждало в нем глубокое негодование, он неоднократно заверял их, что никогда и ни за что своих крестьян продавать не станет, ибо
считает подобную продажу безнравственным делом.
Жаль, что ты одним [днем?] не застал Михаилы моего в Нижнем. Он и жена его очень полюбили Аннушку. Он мне говорит, что мою Нину
считает и своею!.. [М. А. Дорохова называла Ниной
дочь Пущина в память своей покойной
дочери.]
Н. И. Тургенева я не видал, хоть в одно время были в Петербурге и в Москве. Он ни у кого из наших не был, а я, признаюсь, при всем прежнем моем уважении к нему, не
счел нужным его отыскивать после его книги.Матвей случайно встретился с ним в тверском дебаркадере. Обнялись. Тургенев его расспрашивал обо всех, познакомил его с сыном и
дочерью и по колокольчику расстались. Он опять уехал в Париж и вряд ли возвратится в Россию. Я не очень понимаю, зачем он теперь приезжал…
Рылеевой, жены, нет в живых. Я увижу
дочь, единственную наследницу. [Е. И. Якушкин
считал необходимым издать сочинения К. Ф. Рылеева, просил помощи Пущина в этом деле (см. примеч. 1 к письму 250).]
Не зная совершенно жизни, выходящей из рамок сельского житья-бытья, если не
считать редкие поездки в Тамбов, княгиня Васса Семеновна, естественно, и для своей
дочери не желала другой судьбы, какая выпала ей на долю, за исключением разве более здорового и более нравственного мужа.
Русаков совершенно доволен своим положением и в бары лезть не желает, а образование он
считает исключительной принадлежностью бар; вследствие того он и
дочь свою так держит, что она остается, по его выражению, дурою.
Иван Сергеевич раз даже намекнул об этой партии для Полины Владимиру Сергеевичу, вскользь и шутя, но по ответу Похвиснева увидал, что он даже не
считает Гречихина возможным кандидатом в мужья его
дочери.
Какая мать усомнится выдать
дочь таким образом, даже против ее воли,
считая слезы своей
дочери за глупость, за ребячество и благодаря Бога, что он послал ее Машеньке или Аннушке такое счастье.
Старик стосковался по
дочери,
считал себя причиною ее болезни и мучился невозможностью ее увидеть.
Если он
сочтет дерзостью такое предложение да крикнет: «Как ты осмелился подумать о моей
дочери?
Наталья Федоровна Лопухина,
дочь генерала Балк-Полева была красавица в полном смысле этого слова. Своей красотой она затмевала всех петербургских женщин, с кем говорила она, на кого посмотрела, тот
считал себя уже счастливейшим из смертных. И такая женщина была отдана в руки грубого палача.
— Но я думаю, граф, что наша
дочь по праву принадлежит матери, которая отдала ей свою жизнь и свои заботы, а не отцу, который только мотал ее состояние и чуть не довел ее до нищеты. Впрочем, я вас
считаю настолько порядочным и не могу предположить, что вы будете настолько бессердечны, чтобы лишить меня этого счастья. Вы очень хорошо знаете, что в моих руках Кора на своем месте. Наконец, наша сделка еще не оформлена, и вы мне не представили отчетов по распоряжению моими капиталами.
Эту силу воли молодая женщина почерпнула в любви к своей
дочери и
считала, что если она имела право жаловаться на мужа, она не имела этого права относительно отца Коры.
— Я — лигуриец, мы все очень крепкие, лигурийцы. Вот у меня тринадцать сыновей, четыре
дочери, я уже сбиваюсь,
считая внуков, это второй женится — хорошо, не правда ли?
Вы
считаете себя правыми, и они тоже; они мучатся от этого за своих
дочерей, а вы вдвое, потому что эти
дочери у вас постоянно перед глазами.
мне не раз приходилось уже говорить о наших поездках к родным, которые отец
считал обязательными со стороны приличия или пристойности, как он выражался. Бедная мать, проводившая большую часть времени в постели, только чувствуя себя лучше по временам, выезжала лишь поблизости и едва ли не в один дом Борисовых. Зато отец
счел бы великим упущением не съездить за Волхов, верст за сто к неизменной куме своей Любови Неофитовне и не представить ей вышедшую из института
дочь, падчерицу и меня — студента.
Петровский служака, покойный Николай Митрофанов Иванов любил в память Великого Петра посещать комедию, а любовь к последней «дщери Петра» Елисавете еще более побуждала его к ее посещению, которое он
считал как бы исполнением воли государыни. Возвращаясь домой после комедийного зрелища, он горячо передавал своим домашним свои впечатления и таким образом развил в
дочери любовь к театру, несмотря на то, что она при жизни отца с матерью даже не смела подумать о его посещении.
Дарье Николаевне Салтыковой не довелось поглядеть на свою приемную
дочь Машу в людской избе, не удалось полюбоваться на нее, одетую в грубую паневу, а главное, не удалось еще раз разделаться с ней, сорвать на ней клокотавшую в ее душе зверскую злобу за бегство Кости от ее любви, бегство, которое она
считала не только насмешкой, но, в ослеплении бешенства, даже устроенный по уговору с этой ненавистной теперь ей Маши.
Анна Михайловна и Дорушка, как мы уже знаем из собственных слов последней, принадлежали к одному гербу: первая была
дочерью кучера княгини Сурской, а вторая, родившаяся пять лет спустя после смерти отца своей сестры, могла
считать себя безошибочно только дитем своей матери.